Издательство Jaromir Hladik Press выпустило сборник рассказов Андрея Бычкова «Голая медь». Своеобразная красота языка, широкая палитра возможностей письма, отчаяние и параноидальная страсть: все это — о книге, заслужившей премию Андрея Белого.
С разрешения издательства «Фальтер» публикует отрывок из рассказа «Пакалет» — о чем-то, повисшем в воздухе между возлюбленными.
С разрешения издательства «Фальтер» публикует отрывок из рассказа «Пакалет» — о чем-то, повисшем в воздухе между возлюбленными.
— Послушай, а этот человек, композитор, как ты говоришь, твой друг, ты с ним хорошо знакома?
— Ну что ты такое говоришь? Конечно же, хорошо. Он знает, что я вышла замуж, и сам предложил нам, чтобы мы, если мы соберемся в Париж, остановились у него.
— Но ведь мы не собирались в Париж. Так? Почему-то, и я не понимаю, почему, так решила твоя мама.
— Ну что мама, что ты заладил: мама, мама, что она плохого тебе сделала?
— Да ничего. Просто получается, что мы летим в Париж втроем. И где там жить, в одной комнате?
— Да успокойся ты! Мы можем снять и дополнительный номер рядом в гостинице, одноместный, если тебе этого так хочется. Нам же выйдет квартира почти бесплатно.
— Композитора.
— Да, композитора! А что?
— Да нет, ничего... Просто я подумал, что мы как будто исполняем чью-то пьесу. Твоя мама написала пьесу, и сейчас мы репетируем в ней диалоги.
Стюард и в самом деле наклонялся все ближе и ближе, и его лицо, пахнущее тонким мужским лосьоном, его вежливое лицо в очках с черной солидной оправой, потому что всегда должно что-то обязательно происходить, и ошибка, конечно же, именно в том, что всегда происходит не то, что надо, но стюард уже наклонялся и спрашивал очень вежливо и очень, очень серьезно, как будто речь шла о чьей-то жизни, что мы будем пить, кофе, чай или сок? и что есть на выбор бутерброды с ветчиной или с белой рыбой, но и там и там проложены свежие листья салата, и это предложение стюарда, как он предлагал, было, конечно же, очень серьезно, как будто стюарда научили предлагать бутерброды в Гарварде или в Кембридже, как он весомо поправлял очки и как взгляд его был очень серьезен, он обращался к нам доверительно, это же касалось нас троих, но выбрать предлагал нам именно он, трогая пальцами черную массивную оправу, трогал, как драматург, что все это было, словно бы какие-то ложные траектории, ложно принимаемые за действительность, которые какой-нибудь хирург или драматург мог бы так виртуозно вычеркнуть или вырезать.
Потому что твоя мама прилетела на два дня позже, и Джек лаял на такси, Джек хотел вцепиться в такси, в бампер такси, в ногу шофера и в серый чемодан твоей мамы, что она сказала какая мерзкая собака, и что так больше невозможно, и только потом с нами поздоровалась и поцеловалась, прибавив, что она бесконечно устала лететь над миром и над облаками, она так и сказала, над миром и над облаками, и добавила, что хочет упасть поскорее в постель. И она и в самом деле заснула на нашей двуспальной кровати, пока я искал горничную по этажам, которая сидела с кем-то в ресторане, с каким-то мужчиной, чего могло не быть, и чего, конечно, и не было, потому что горничная только что вышла замуж, горничная, да, горничная, как в том кино, которое мы смотрели накануне с тобой, что дополнительный номер, который заказывали еще в четверг, как назло, оказался не готов. А потом погода испортилась. На следующий, разумеется, день.
Небольшой сад на два дерева, и маленькие цветы в сиреневой клумбе, и смешная пальма в кадке. У Пакалета действительно был свой сад. Из его комнаты на первом этаже можно было выйти на балкон, если это можно назвать балконом, и сразу спуститься на внутренний дворик, где еще стояли два плетеных соломенных кресла и стеклянный призрачный столик, и можно было пить красное вино, пока еще не скрылось низкое солнце между домами. И было наплевать, что кто-то может подглядывать из дома напротив. И — как здесь мило, — сказала твоя мать.
Погода испортилась на следующий день, о чем было так просто говорить и что стало темой для разговоров, о чем все и говорили в ресторане, где все сидели вместе, все, кто остановился в этом отеле в получасе езды до склона и кто пил красное вино и разглядывал друг друга, какое у кого лицо, совсем другое лицо, не такое, как у тебя или у меня, и что всегда удивляешься, хотя человек вроде такой же, как и ты, но все же другой, и когда кто-нибудь начинает о чем-нибудь рассказывать и ты понимаешь его язык, то это так удивительно... А еще вокруг это звяканье вилок и ложек, звон бокалов и чей-то смех, дымящееся мясо на блюде и прочие удовольствия, как это все называется, в белых фартуках, возникающие из ничего официантки, что как будто это все только так кажется или движется, появляется и исчезает по каким-то совсем другим законам, где все так странно и как будто нарочно кем-то подстроено и соприкасается одно с другим — и стол, и каждая другая вещь, и даже взгляды, все сидят близко и посматривают друг на друга. А еще никак не поужинать без стола, надо же на что-то ставить тарелки, то, что называется тарелками, и за всем этим должны быть скрыты чьи-то усилия. И только горы обходятся без усилий, они неподвижны, неподвижны навсегда, и их никто никогда не переставит, и это только так кажется, что сейчас за окном их нет.
— Туман накрыл, туман сплошной, — сказала твоя мать. Но ведь я сам разрешил этому господину в очках, чем-то похожему на стюарда. Вежливо он попросил у меня разрешения, пригласить тебя на танец. Да и на склоне, и в коридоре мы дружелюбно с ним здоровались, хотя я и не знал, как его зовут. Но почему ты так оживилась? Ты попросила у меня разрешения, как послушная девочка. «Можно?» — спросила ты и засмеялась, как будто в этом уже было что-то порочное. Но ведь и все в этом ресторане приглашали друг друга танцевать и знакомились, и в этом не было ничего особенного, потому что трассы были закрыты из-за плохой погоды. В горах был снегопад, а здесь — бесконечный туман, как кто-то сказал за соседним столиком. И это естественно, что оставалось только знакомиться, пить красное вино и танцевать.
— Выпьем, — сказала твоя мать, — выпьем за наше счастье.
И я не отрываясь следил за твоим и за его, за вашим медленным танцем. Я видел, как этот господин, слегка наклонившись, что-то тебе говорит. И как ты улыбаешься. Ты, моя любовь... Я видел, что тебе нравится, что он тебе говорит, нравится танцевать с ним, что тебе с ним хорошо, я видел, как ты даже слегка покраснела.
— Выпьем, — повторила твоя мать.
Как будто всегда нужен какой-то пересказ, потому что кто-то и кому-то что-то должен бесконечно пересказывать. Но кто, кому и зачем? Когда никого нет и все происходит так, как происходит, совсем по другим каким-то законам, что двигаться не надо, а надо только замереть, остаться в своей неподвижности, замереть и остаться, что кажется уже невозможным, как будто это и есть самое трудное, хотя это и самое легкое.
И разве это случайность, что твоя мать переехала, переселилась в номер к тому господину через два дня, а у тебя почему-то испортилось настроение? Джек просто лежал у дороги и равнодушно разглядывал проезжающие мимо автомашины.
— У нее всегда молодые любовники, гораздо моложе ее, — сказала ты с таким восхищением, что не то чтобы хотелось тебя в чем-то заподозрить, но нельзя же было и не изумиться, что это, оказывается, так волнует тебя, что это так важно для тебя, как будто это доказательство какой-то неизвестной силы.
Да, твоя мать действительно не вылезала из номера этого господина в очках три или четыре дня, не выходила завтракать, и господин исчез со склона, хотя давно уже была хорошая солнечная погода, и ты бы тоже могла продолжать кататься, но тебе, да и мне уже чего-то не хватало, и ты почему-то кататься перестала. «Да, Джек, ты безусловно прав», — говорил я, обращаясь к собаке, ожидая на остановке трансфер до верхней станции, и отвлекался, и забывал обо всем этом уже только в автобусе, глядя на бесконечные в своей белизне ели, они стояли в своей выглядывающей из-под ярчайшего снега зелени, и я невольно прикрывал глаза, как бесконечна каждая ель, в мелькающей вдоль шоссе череде. И я видел — белая снежная земля, горная земля с вырывающимися наверх скалистыми пиками. И в ущельях и выпадах поднималась и опускалась с обеих сторон дороги каменная снежная земля, и шофер пел какую-то аварскую песню, как он здесь родился, и как он жил здесь всегда, как жили его отец, и мать, и братья, и как всегда стояли здесь высокие ели с тяжелыми охапками белоснежными на широких ветвях, как ели держали снег, как на вытянутых руках, и снег лежал и высоко на вершинах, где сверкали от солнца льды...
Я приезжал сюда раньше один, и я жил в долине один и катался в горах. И был самодостаточен, как ели и ослепительное солнце, как снег, и мне никто не был нужен, и это, именно это, наверное, и было счастье, о котором никому никогда не надо рассказывать и о котором я зачем-то рассказал твоей матери.
Но тогда мне оставалось только молчать, и в горы я уезжал в десять утра из гостиницы на трансфере уже без тебя, и Джек провожал меня неподвижным взглядом, как будто Джек, о чем-то догадывался, но не хотел мне рассказывать, чтобы меня не огорчать.
Ранее «Фальтер» публиковал лекцию Андрея Бычкова об Андрее Белом, а также критические тексты о книгах Бычкова «Лучше Ницше, чем никогда», «Секс с фон Триером» и «Антропологическое письмо».
Мы выпускаем тексты о важном. Подписывайтесь на телеграм-канал, чтобы не пропустить.
Хотите поддержать редакцию? Прямо сейчас вы можете поучаствовать в сборе средств. Спасибо 🖤