Братик

1

Зимой я улетела учиться в Италию по программе академической мобильности. В аэропорту Шереметьево меня провожал старший брат и его девушка. Я недолюбливала ее.

Весь полет Москва — Рим я проплакала в черную тканевую маску. Слезы лились рекой, и я не могла их остановить. Почему я плакала? Не знаю. Наверное, боялась, что могу не вернуться в Москву. Не вернуться в Москву равно не увидеть брата. На тот момент — самое болезненное, что только можно было представить.

По итогу я не виделась с ним восемь месяцев. После перекрытия авиасообщения он уже не мог прилететь рейсом Москва — Рим. В первое время он шутил, писал в нашем совместном чатике, что Алеся, его девушка, запрещает ему пить пиво, а он бы жахнул, жахнул бы пивка, раз такое творится. Кузякишна, поддерживаешь? — спросил он с подмигивающим смайликом. Алеся отправила эмодзи с закатанными глазами. Я отправила смеющегося человечка.

Потом я не уследила, что произошло. Недели две я не выходила из итальянского общежития: коридор — туалет — коридор — кухня — коридор — комната. Из-за учебы мне было не до сообщений, и я не уследила, что он чувствовал и что думал. Потом Алеся сказала, что они летят в Турцию развеяться, а там посмотрят. Я ничего не сказала.

Прожив в Турции три месяца, они с Алесей вернулись в Россию. Я тоже приняла решение вернуться. Он в Москве, и я скоро буду в Москве. Скоро-скоро.

Напоследок я поехала в Милан с другом из университета. Мы познакомились с Сашей на студенческой тусовке и стали друг другу чем-то вроде утешения. Я сидела на диване в старом миланском отеле и ждала, пока он примет душ, чтобы пойти гулять. Было жарко и липко — в Милане нет моря, сухарик на севере страны с трамваями и тараканами. Сегодня был день рождения брата — двадцать третье июля. Я собиралась с мыслями, чтобы набрать его номер. Что я скажу ему? Что пожелаю? Алеся говорит, ему не нужно переживать. Я выглядываю в окно и спрашиваю у коричневых черепичных крыш: эй, что мне ему сказать? Они молчат, и я злюсь из-за их безответья.

Саша выходит из душа, накинув халат на голое тело. Ты позвонила? Нет, нет, еще не позвонила, он не брал трубку, вру ему. Звони, и пойдем гулять, говорит. Я снова сажусь на диван, перебираю в голове пожелания. Первое — чтобы мы увиделись, ведь я соскучилась. Второе — чтобы он чувствовал себя лучше, шутил и смеялся, как прежде: смех продлевает жизнь. Третье — чтобы он помнил: жизнь не закончена. Новые хобби, путешествия, люди — впереди. Я набираю. Саша садится рядом.

Его голос кажется мне обычным, он тихий — так бежит ручей, равнодушно и стремительно. Я знаю, брат не хочет говорить, не хочет слушать поздравления, потому что они не сбудутся, не сбудутся теперь никогда. Говорю, что люблю его, я давно этого не говорила: я люблю тебя и очень скучаю, не верится, что через несколько дней мы увидимся.

Двадцать шестого я должна приехать в Москву.

Можешь поверить? Осталось три дня — три дня, и мы увидимся, говорю ему.

Он подозрительно молчит. Я не понимаю почему. Может, он не хочет видеться? Он говорит отрывисто, будто он — пунктир, слово-пауза-слово. Мы решили — кое-что — дело в том, что — это нужно — мы так решили — в общем, мы еще — не увидимся — какое-то время — тебя встретит Алеся.

Ты улетаешь? — я не понимаю, в чем дело.

Я знаю, что он в Москве, в нашей однушке с видом на канал и густой лес.

Ты улетаешь? — переспрашиваю.

Он не хочет говорить. Саша смотрит на меня вопросительно и мягко; смотрит голубыми глазами и кивает — что там?

Мы решили — мне нужно задержаться — в больнице — немного полечиться — мы решили — так будет лучше — мне посоветовали — сам никак — так будет лучше — тебя встретит Алеся.

В моем горле — невидимая колючка-репейник. Он спрашивает: алло, алло? Почему ты замолчала? Я улыбаюсь и не могу говорить, я улыбаюсь и отвечаю: да? Хорошо, если тебе так будет лучше, да-да, все хорошо, конечно, раз нужно.

Он выдыхает и говорит: хо-ро-шо, протягивает. Я говорю: была рада тебя услышать, с днем рождения еще раз!

Саша спрашивает: что там? Он безмятежно ест какой-то фрукт или конфету, не помню. Он всегда что-то ест. Он смотрит вопросительно голубым океаном: вопрос застыл в его зрачке, я вижу изогнутую спинку. Он сказал, что ложится в больницу, говорю. Это последнее, что я говорю. Колючка-репейник впивается в горло изнутри, я не в силах вытащить ее. Ну ты чего? — говорит Саша и гладит меня, как испуганное животное — мало ли, еще нападет.

Я плачу, потому что в моей голове брат провожает меня в аэропорту, а Алеся снимает нас на полароид. Для меня он остался в Шереметьево — с синим клетчатым рюкзачком и потертым портмоне.

Я не знаю, какой он теперь. Я не знаю его диагноза. Я не знаю, почему его голос стал пунктирным. Я не знаю, зачем ему больница. Он ничего мне не рассказывал все это время. Утаить — это власть. Власть в его руках. Алеся писала мне: он тревожится, не скидывай ему новости. Что значит тревожится? Это излечимо? — вопросы роились в моей голове.

Я плакала, а Саша гладил меня по плечу. Все будет хорошо, — сказал он, — давай умойся, и пойдем гулять. Я уже не хотела гулять. Иди гуляй один — сказала я. Ну ты чего, пойдем вместе, все-таки Милан. Мне было обидно из-за его бессочувствия и одновременно обидно, что я разревелась в Милане. Отчасти он прав, нужно прогуляться, через три дня я буду в Москве. Я умываюсь, и мы идем гулять.

Я вернулась в Россию. Шла первая тяжелая неделя. Я писала в заметках грустные тексты о том, как я плачу и не могу найти себе места. Я плакала даже в метро, пока слушала подругу — она болтала, и мне приходилось улыбаться и кивать. Заметки помнят, что я чувствовала, каково мне было. Иногда я перечитываю их. Сейчас я не понимаю, что значат те чувства, не могу их воспроизвести, пере(про)играть.

Я сразу пошла на практику для университета, очно. Каждый день — офис; после — прогулки, кафе, бары и клубы. Мне не хотелось быть одной, не хотелось думать. Я ждала его.

Я сказала, что могу приехать и навестить — он отказался. Сказал, что в его стационаре не отменили ковидные ограничения и мне нужно сдавать ПЦР. Я не очень хотела, понятное дело. Во мне было две дозы «Пфайзера» и две «Спутника» — сдавать ПЦР было для меня оскорблением. Кажется, я не звонила ему больше.

Я ждала его, ждала нашей встречи. Было утро, выходной день, суббота. В офис ехать не нужно. В выходные хуже всего — не знаешь, куда себя деть. Я хотела уехать гулять, пусть одной, главное — не оставаться дома. Наша квартира без него превратилась в камеру пыток. Сообщение — братик. Написал, что его сегодня выписывают и он приедет домой. Я осталась и ждала его.

Он никогда не звонил по домофону — открывал сам. Я вспомнила об этом и вынула ключи из замка. Заскреблось. Я встала, отталкивая глазами дверь, помогая, чтобы он зашел быстрее. Он зашел. Я кинулась к нему и через секунду ошарашено отшатнулась. Кто это? Сквозь оранжевую синтетическую футболку проступали косточки на плечах; он мелко-мелко дрожал, будто девяностолетний старик; пах больницей и потом, так пахнут верблюды. Не знаю, что было на моем лице, — я старалась скрыть непонимание и отвращение: он не должен знать.

Я пригласила его пить чай, нарезала торт. Он поставил рядом со стиральной машиной пакет с больничной одеждой и попросил простирнуть. Конечно, сказала я. Ты поедешь со мной в деревню? — спросил он. Сегодня? Да, конечно, поеду, да, мне только собраться, дай мне полчаса. Он сказал, чтобы я собиралась быстрее. Я ушла в комнату, он остался на кухне пить чай.

Мы шли до машины пешком, она стояла на частной парковке в нескольких километрах от дома. Брат сказал, под окнами оставлять опасно. На такси он деньги не тратил: его идеей последних месяцев было не тратить деньги. Он и мне сказал: не трать, пожалуйста, деньги, ресторанчики, маникюрчики, давай пока не надо.

По дороге он купил тархун — хотел пить. Я подумала, что это особенность антидепрессантов и нейролептиков, которые ему выписали от депрессивного расстройства, из-за них ему хочется пить. Ты будешь? — спросил он. Я замотала головой: мне не хотелось пить с ним из одной бутылки.

Мы сели в машину и оба молчали. Мне было страшно прерывать молчание, пусть я и не видела его так давно. Он странно говорил: заикался, иногда дрожал. Я поглядывала на него украдкой: волосы остались кудрявыми, его, голубые глаза — его, губы «бантиком» — его, руки с короткими ногтями (отец пугал меня ими в школе, чтобы я перестала грызть ногти) — его. Он по частям — он, он целиком — чужой. Я не знала этого мужчину, с которым ехала в одной машине в деревню, в дом, который он построил.

Может, расскажешь чего? Восемь месяцев ведь не виделись! — сказал он с жаром. Я знала, он упрекает меня за молчание. Да чего рассказывать-то, говорю, все уж рассказала, по телефону же общались.

Утыкаюсь в окно — вижу, деревья покрываются болезненной желтизной. Для меня осень — болезнь, убивающая на полгода живое, энергию, силу. Она убьет и меня. Я не хочу, чтобы она убила его — его нельзя, а меня, пожалуй, можно.

Я разворачиваюсь к нему, натягиваю улыбку до ушей и начинаю рассказывать с начала — с аэропорта Шереметьево, когда он проводил меня в Италию. Он молчит как всегда, а я трещу без остановки полтора часа, пока у меня не пересыхает во рту. Мне становится противно оттого, что я хочу пить, а еще оттого, что говорю только я. Я равно пустая ненужная болтовня, чтобы сгладить тишину, или я равно радио, или я равно фоновый шум для думания его мыслей. Я всегда ощущала себя чем-то, что замещает его грусть или скуку. Когда ему надоедает, он говорит: ладно, понятно, хватит; или ох, ладно, слишком много для меня; или угу, или ага.

Сейчас я не виню его, я готова быть его развлечением, потому что он в беде, никак не может оклематься. Я резко замолкаю, когда понимаю, что он устал слушать. Пусть отдохнет, я не буду беситься, хотя раньше обязательно разбесилась бы. Сказала бы: вот! с тобой невозможно говорить! ты не слушаешь меня! А он бы сказал: не выпрыгивай из штанов. И я бы разбесилась больше, потому что ненавижу, когда он говорит «не выпрыгивай из штанов». Я, блин, хочу из них выпрыгнуть! запрети мне!

Сейчас я готова быть его развлечением.

2

Я сказала брату, что буду приезжать в деревню каждые выходные. Поначалу я искренне хотела быть рядом, чтобы развеять его тоску. Раньше мы часто гуляли с ним по лесу, много болтали и многим делились. Может быть, лес и мое присутствие исцелили бы его. Этого я не узнаю: после той августовской поездки я не приезжала к ним с Алесей до конца сентября.

Когда я наконец приехала, он бродил по участку, как медведь-шатун, и разглядывал деревья с фонариком. Со стороны он был похож на прежнего себя: та же одежда и те же запачканные кроксы на ногах. Но стоило ему сказать «П-привет!», и я перестала узнавать его. Это мой братик? Неужели он так постарел из-за этой проклятой депрессии?

На следующий день они с Алесей приняли решение снова улететь. Видимо, обострение таки случилось, и я не смогла его предотвратить. Уже вечером мы были в Москве. Я провожала брата в аэропорту Шереметьево. Алеся не могла лететь с ним, она делала новый паспорт. Он полетел один рейсом Москва — Стамбул — Рим. Я договорилась с Сашей, чтобы брат пожил у него, пока не прилетит Алеся. Вдвоем с кем-то ему будет не так грустно. Саша покажет наши любимые местечки в Риме, кофейни и кафешки, парки, магазинчики, любимые трамвайные пути.

Мы остались с Алесей вдвоем. А потом она получила паспорт быстрее, чем ожидалось, и тоже улетела. Я осталась одна в квартирке брата с видом на канал и густой лес.

До сих пор не представляю, как я пережила октябрь. Темный страшный кощей, он стоял в коридоре нашей однушки каждую ночь и не давал мне спать. Я радовалась, если удавалось заснуть раньше пяти утра. По ночам я вспоминала брата. Вспоминала, как однажды, когда была маленькой, назвала его папой. Мы сидели на квартире у кого-то из его однокурсников. Он встрепенулся, выпрямился и не поверил ушам. Папа! — сказала я еще раз. Молоденький папец-то у тебя, подмигнули его друзья, и он попросил больше так его не называть. Мне хотелось называть его папой. Он провозился со мной все детство, а потом ускакал в Москву и, как мог, продолжал возиться оттуда.

Он брал отпуск в августе, и мы уходили в поход на месяц. Август был всецело нашим. Я долго спала и много читала, вела в тетрадях «летопись похода», фотографировала и обнимала его. Он обнимал меня тоже, по многу раз в день, он говорил — Кузякишна-а-а, тянул «а» и обнимал меня крепко. Я думала, он такой навсегда.

Брат говорил: убери телефон, я ревную, — когда я приехала на каникулы в Москву и мы гуляли по ВДНХ. Я переписывалась тогда с парнем, моей шестнадцатилетней влюбленностью, он писал мне ерунду и тоже ревновал, не верил, что я в Москве с братом. Помню, подумала: дурдом — и выключила телефон. Была зима, мы с братом отстояли длинную очередь на каток. Он купил нам коньки, чтобы мы катались, когда я приезжаю. Может, он хотел, чтобы я приезжала чаще? Пара дней каникул — слишком мало для нас. Мне было мало времени. По вечерам он готовил бургеры в духовке — тогда я еще ела мясо. Он лучше всех готовил, и я визжала от удовольствия. Я думала, он такой навсегда.

Его любимые фильмы: «Повар для президента», «Повар на колесах», «Шеф», «Пряности и страсти». Когда он уставал, просил Алесю включить «чего-нибудь», и она включала фильмы про кухню. Кухня успокаивала его. Мы лежали в лесном домике на разложенном диване, и я думала, почему мы смотрим одно и то же по тридцать третьему кругу, но лежала смиренно и тихо, потому что он был рядом, и я была готова принять его поварскую зависимость.

Я засыпала на грани бреда и мечтала, что он вот-вот постучится, что он прилетел. Вот-вот он зайдет в квартиру с пакетами из «Метро» или «Ленты» и скажет: глинтвейнчичику бушь? Он так говорил — глинтвейнчичик. Его язык любви — глинтвейнчичику бушь? Буду, конечно, буду, засыпая, бормотала я. Сны сводили меня с ума, он говорил в моей голове, и я говорила с ним. Он смеялся в моей голове, и я тоже смеялась.

Просыпаюсь утром — в квартире тихо, бледный серый свет заползает из окон, ветер плюется сыростью с московского канала. Никого.

К ноябрю я поняла, что его нет рядом.

Осталась лишь моя память о нем, застывшая, забальзамированная, засоленная и закатанная. Я пару раз ему звонила, спрашивала, где он и как. Октябрь он пробыл с Сашей, в Риме. Саша сказал мне потом, что от него пахло дедушкой. И прибавил: ты только не обижайся. Зачем он мне это сказал?

Когда я звонила ему, он говорил «держусь». Я говорила «хорошо» и первая клала трубку. Я тоже держусь, говорила я погаснувшему экрану телефона. Когда я писала ему, он отправлял улыбочку, палец вверх, ок, угу, ага. Наша жизнь превратилась в кружки и смайлики: я — кружок, он — смайлик. Я — голосовое сообщение, он — голосовое сообщение. Межпространственный обмен символами человеческого общения, его неуклюжая имитация.

А что если наше общение с братом всегда было лишь неуклюжей имитацией? В детстве он неосознанно имитировал отца, в юности пытался имитировать лучшего друга, потом мы жутко поссорились и после ссоры стали имитировать прежние теплые отношения.

Когда я училась в одиннадцатом классе, мы поссорились из-за макарон. Брат хотел, чтобы я приготовила на ужин макароны с сыром, так как я никогда не готовила для них с Алесей — всегда готовил он. Мы были в походе, и мне стало страшно сливать кипяток из жестяного котелка: я боялась ошпариться и попросила Алесю мне помочь. Он завелся с пол-оборота и начал кричать, что я ни на что не способна, хотя он готовил для меня так много и я давно должна была научиться готовить, как он, а я не осилила даже макароны с сыром. Мне было очень обидно. Из-за каких-то противных макарон я проплакала несколько дней. В ту ссору во мне словно что-то перемкнуло. Я поняла, что разочаровала брата.

Во второй раз мы здорово поссорились в разгар пандемии, когда остались запертыми в четырех стенах его лесного домика. Весь мир затаился на карантине, я маялась из-за онлайн-пар шесть дней в неделю. Братик же, наоборот, задышал полной грудью: работал он теперь удаленно, не уезжал из любимого леса и не вылезал из охотничьей куртки, а по вечерам кутил с друзьями. Он возвращался домой в ушанке набекрень чуть ли не ползком, и нам с Алесей приходилось помогать ему раздеваться и подниматься в спальню. В какой-то из дней я сказала ему, что он больше не авторитет для меня, потому что пьющие люди не могут быть для меня авторитетом. Я сказала, что он стал копией нашего отца. Мы оба плакали в ту ночь. В ту ночь во мне снова что-то перемкнуло.

Может быть, это я виновата, что он заболел? Может быть, наша любовь друг к другу давно превратилась в обычную привязанность родственников? Была ли у нас привязанность вообще? Наверное, все же была, ведь я плакала тогда в самолете Москва — Рим, плакала и не могла остановиться. Может быть, я годами не замечала его депрессии, но она в нем сидела и росла, как сорняк? У меня нет ответов.

3

Следующей осенью я полетела к нему. Летом он сказал, что отказался от таблеток — подарок мне на выпускной бакалавра. Я думала, увижу его теперь, увижу его. Того, кто провожал меня в Шереметьево, когда я уезжала учиться, кого, как я думала, я потеряла.

Самолет пролетел над горами и приземлился. Я здесь, он здесь. Паспортный контроль, чемодан и наружу, наружу, наружу. Я выбежала из коридора в его объятия. Он пах стиральным порошком и одеколоном, стоял в футболке ральф лорен, носочках, шортиках, нью бэлансах. Я посмотрела в его чистые глаза: на солнце бирюзовые, в его лесном домике — серые. Его здоровые глаза, его, он здесь, я с ним.

До этого я боялась, что он постарел. В ушах звучал голос Саши: ты извини, конечно, только не обижайся. Старичок, дедушка. Нет, это он, мой братик, защитник и компас, мой братик, молодой, свежий, в поло ральф лорен и кроссовках нью бэланс.

Я рада тебя видеть, говорю, не верится, что вижу тебя.

Он говорит, что тоже рад меня видеть, и принимается рассказывать о домах и дорогах, о Сербии и Албании, о народе гор, об экономике, о мидиях, о том, что в Черногории не умеют готовить рыбу, о том, что он купил для меня кальмаров и сегодня пожарит на гриле, о море, о солнце, о сгущенке, которую он покупает в эмигрантском магазине. Он говорит, а я поддакиваю и смотрю в окно.

Изменился его уклад жизни, но Алеся все еще оставалась рядом. Она поддерживала его и спасала в самое темное время, когда приживались лекарства, когда его рот высыхал от побочек, когда он трясся и пах верблюдом. Спасибо ей: она приняла его, а я не смогла. В последние годы в наших ссорах он вставал на сторону Алеси, и я считала его предателем. Сейчас считаю, что он поступал правильно.

На его балкон с видом на Дунай приходят два кота, Алеся прикормила их молоком. Когда я приехала, мы начали прикармливать их вместе, и к нам стал приходить третий. Брат ненавидит котов.

Гады, — говорит.

Собаку тебе, может? Хочешь собаку? — спрашиваю.

Хочу, да куда ее тут? — отвечает. Собаке нужен дом, раздолье, а тут ее куда?

Да и тут есть куда, не огромную же ему надо собаку. Скажет мне: отстань. Видимо, и правда хочет собаку. Вижу его грусть, грусть — его ежедневный ритуал. Она — лоскутное одеяло: мысли, молчание, ютуб (ролики про грили и коптильни), страх, тревога, ютуб (парусные яхты и их внутреннее обустройство), беспокойство, иван-чай, сладкое на ночь.

Когда я улетала, он дал мне пакетик с семенами сосны. Сказал посадить, прорастить. Я улыбнулась: зачем? Чтобы было, ответил он. Он всегда отвечал: чтобы было.

Вернувшись в Москву, я зашивалась в делах и в основном отвечала только на рабочую почту — времени на личные чаты катастрофически не хватало. Не хватало времени, чтобы набрать брата. Я была уверена, что все плохое позади, что он оклемался и вырвался, ведь я летала к нему совсем недавно.

Мы гуляли каждый день, каждый день он вкусно готовил и часто смеялся. Когда мы пошли в горы, он сказал, что хочет купить палатку, чтобы остаться там на несколько дней. Я была уверена — ему будет чем заняться осенью. Плохое позади, это точно, он смог побороть апатию и отчаяние, он хочет палатку, чтобы ходить в поход. А если он что-то хочет, это уже большая победа.

Он вдруг пишет мне. Я поднимаю телефон: сможешь купить таблеток? Фармацевт в курсе.

Внутри меня — гром и молнии.

Какие таблетки? Ну какие таблетки? Зачем? Неужели все сначала, братик снова станет дедушкой.

Перезваниваю.

Привет! Какие таблетки? Для сна? — я хотела услышать его голос, пока он еще его.

Решили начать курс заново, — равнодушно и коротко сказал он. — Заберешь?

Я вспомнила: голос-пунктир, заикание, мелкая старичковая дрожь, жажда, заторможенность, молчаливость.

Да, заберу, — сказала я и положила трубку.

«Фальтер» публикует тексты о важном. Подписывайтесь на телеграм-канал, чтобы не пропустить.

Хотите поддержать редакцию? Прямо сейчас вы можете поучаствовать в сборе средств. Спасибо 🖤