«Тонкий дом» Ярослава Жаворонкова. Отрывок из романа о сложных отношениях с прошлым

Нина и сама не поняла, больше того, даже не заметила, как стала призрачкой. Просто обнаружила себя такой — и все. В размытом полупрозрачном серо-голубом мире, где только зеленым подсвечивалась гниль и красным — опухоли.

Она обнаружила себя призрачкой через пару дней после смерти. И, пока пыталась разобраться, что происходит и как заставить эти призрачные ноги двигаться быстрее, чуть не пропустила свои похороны (чего никогда бы себе не простила!). «Хоть бы поплакал, сволочь», — подумала тогда она, глядя на Лебедянского.

Теперь ее окружали только призрачки. Призраков — в смысле, мужиков — тут не было. Да и правильно, при жизни творят с женщинами всякое, хоть теперь пусть не мешают.

К обычным, живым людям нужно было как бы спускаться. Не физически — так-то призрачки ходили грузно, горбясь, пригибаемые силой адовой тяжести, ногами прицепленные к земле, к той же, что живые. Нужно было менять слой, уровень измерения, чтобы явиться к живым, поговорить с ними.

Тут все сами по себе волочили свои телеса, никому из призрачек не было дела до остальных. Иногда они, на что-то засмотревшись или о чем-то задумавшись, врезались друг в друга, и по бесплотным телам проползало легкое электричество, в горле запускалась тошнота. Но все сходило на нет через пару минут, и каждая шла дальше. Еще могли проходить через двери, стены — любые конструкции, но сквозь пол и землю не проваливались. Что Нину радовало, так это карманы. Глубокие, как колодцы, неиссякаемые, как злость. В правом кармане ее вязаной жилеточки лежал портсигар, который пополнялся сам по себе. Во внутреннем левом — фляжечка с коньяком, тоже бесконечным (хоть Нина никогда не любила и не носила — даже не имела — фляжки; сначала пытались ей засунуть ее родной стакан со сколами, но тот не умещался в кармане, выпирал и выпадал, так что плюнули — не на голове же ей стакан этот носить. Отобрали у бомжихи-призрачки из соседнего района фляжку и запихнули Нине, а бомжиха, решили, пусть просто с бутылкой сидит, ей не привыкать. Реквизита на всех не найдешь, в стране граждане мрут как мухи — в женском отделении-то еще ладно, а вот в мужское нынче каждую минуту поступают пачками. Конечно, призраки и призрачки бродят не вечно, со временем рассеиваются, но с каждым годом их появляется все больше, при создании мира никто на такое количество не рассчитывал, а соответствующего бюджета на инвентарь не выделено). Сигареты были с приятным послевкусием керосина, а в коньяке отчетливо ощущались нотки земли, бесконечное призрачное счастье. Хотя счастье это быстро приелось, как приедается и обессмысливается любая радость, длящаяся дольше положенного.

В общем, ходили тут все сами по себе, и разбираться со всем Нине тоже пришлось самой. Она не могла понять, куда все ходят. Одернула, потормошила нескольких, но те даже не повернулись полностью, так, вывихнулись плечом и отправились дальше.

Смотреть было не на что и не на кого. Не существовать полностью, до конца — не получалось, себя не прикончить, да и все-таки не просто же так, решила Нина, создано это место и она помещена в него.

Нина сходила к родителям, потопала ножкой у их могил и, как и при жизни, пожалела, что не высказать им за брак с Лебедянским все, что о них думает. При жизни ни одному из них не сказала. Все собиралась, собиралась и, может, собралась бы и выговорилась матери, если бы, например, отец умер первым, но нет, их угораздило помереть вместе в перевернувшемся «москвиче» еще в девяностых. Что за люди, кто так делает?

Сходила и на свою могилку. Попыталась разгрести листья, смести землю, но безуспешно — все время промахивалась. С неприятным удивлением обнаружила, что от ее бережного прикосновения маленькая гусеница, которую она решила погладить, сдохла. И на этом, как Нине казалось, ее призрачно-земные дела закончились.

Она поселилась в их с Лебедянским квартире. Юридически это, конечно, была уже его квартира, но Нина об этом не думала. Она две трети своей жизни прострадала в этой темнице — с душным, занудным, ничем, кроме своей сраной истории (ладно бы бабу какую завел), не интересующимся мужиком. Так что она прошла сквозь двери, забрела в свою комнату (из комнаты Лебедянского доносились звуки Лебедянского) и рухнула на кровать. Одеялом накрыться не получилось, не получилось даже его схватить — она вообще ничего не могла хватать, только портсигар, зажигалку и фляжечку, — и легла так. И закрыла полупрозрачные свои веки. И уснула.

Так и жила с Лебедянским в квартире, пока не научилась приходить. Метафизически опускаться на людской уровень, становиться чуть телеснее, на грамм тяжелее.

Наконец-то она могла не только слушать одинокое кряхтение и ворчание мужа, но и отвечать на них. В Лебедянском трудно было заподозрить радость из-за Нининого частичного возвращения. Когда он, зайдя вечером в свою комнату (пока они с Ниной не начали спать раздельно — гостиную), увидел жену первый раз после похорон, его ноги сами поставили себе подножку. Он осел было в кресло, но промахнулся, ударился копчиком о деревянный подлокотник и упал на пол, стянув с сиденья старую накидку.

А Нина улыбалась. О, она действительно была рада: где-то наверху (или внизу) согласовали новый уровень ее существования, теперь она не была одна и даже Лебедянскому радовалась. Боли от опухоли отдалялись, хоть их невозможно было забыть, и Нина по-новому смотрела на мужа. На его неловкость и уникальную неприспособленность к жизни. И немного умилялась, будто с разложением тела ее душа научилась прощать. Нет, конечно, это слишком громко сказано — если бы Нина вдруг обучилась прощению, мир можно было бы закрывать как успешно завершившийся эксперимент.

И все же что-то внутри ее нефизического тела размокло, как от теплой воды. Хоть Лебедянскому она этого не сказала и продолжала в его сторону активно язвить, запахивая старую шаль на своей посветлевшей на полтона душонке.

Подумала: ребенок, большой ребенок, что с него взять. К тому же видно, что скучает, не знает, куда себя без Нины деть. А когда в его будни проникла Япония — заревновала, как ревновала к истории. Но вскоре плюнула, отпустила, свои призрачные нервы дороже, она и так при жизни натерпелась.

Она обнаружила в себе то, что рано или поздно находят в себе все призраки и призрачки, — разложение. Не себя (хотя и себя тоже), а всего вокруг.

Как померла несчастная гусеница на могиле, так помирало все вокруг Нины. Когда она подолгу сидела у одних и тех же клумб во дворе, цветы коричневели, засыхали и крошились. Когда днями лежала на кровати — постель распускалась на нити, превращалась в марлю. Псориаз поглощал стены — обои отходили, штукатурка осыпалась, из углов лезла черная плесень, дверные рамы распухали и отваливались. Электроприборы дымились, как заводские трубы в соседнем районе. Тарелки лопались прямо у Лебедянского в руках — не донесенные до стола. Нина поняла, что это все из-за нее, из-за проникновения ее призрачного мира в людской. И она поняла, почему все призрачки постоянно куда-то идут, почему им нужно идти.

Сначала ужаснулась. Потом ухмыльнулась и приободрилась: подразложить-то Лебедянскому — да за милую душу! Затем снова ужаснулась: не заслуживает он всего этого, да и квартира, их, их, ее квартира. И Нина ушла ходить. И навещала мужа время от времени, но больше не жила с ним, чтобы весь дом к чертям собачьим не обрушился на головы старух, заседающих на лавке у подъезда, и не прервал обсуждение соседей — наркоманов и проституток, тем самым нарушив мировой баланс.

Нина ходила, как и все остальные, постоянно шла, как и все остальные, оставляя за собой тонкие, как птичий след, как струя из вены, дорожки смерти, шла, как и все, по своей дороге одинокой тишины.

Впрочем, она быстро нашла применение новой особенности.

Первым делом вспомнила про начальника — руководителя отдела кадров машиностроительного завода, который постоянно хамил, приставал к ней и ее коллегам. Почти десять лет не давал прохода, а директор на поведение старого знакомого закрывал глаза.

Нина знала, где живет начальник — он как-то на Восьмое марта позвал женскую часть коллектива к себе, неловко было всем, кроме него.

Квартирка на первом этаже на этот раз была неприбранная. Нина осмотрелась. Пока прохаживалась туда-сюда, убила парочку тараканов, наступив на них своими призрачными ногами. Начальник лежал в наполовину наполненной ванне (спасибо, что пена, не видно тела), закрыв на омерзительном лице омерзительные глаза. Текла вода.

Нина присела на край ванны и долго-долго, пока не почувствовала, что все получилось, поглаживала смеситель. Потом подумала: зачем смеситель, можно сразу трубы — и принялась за трубы. В ванной, туалете и кухне, даже у батареи в комнате посидела, потерла, не поленилась. Сидела до самой ночи — трудилась.

С тех пор на начальника из всех кранов льется мутная зеленоватая вода то с темной гнилью, то с серыми комьями плесени. Батарею в комнате прорвало, унитаз раскололо пополам во время слива, и в квартиру поплыло дерьмо в обнимку с туалетной бумагой. Сантехники пожимают плечами, новые смесители ржавеют, с каждым месяцем квартира, а с ней и сам начальник, все больше пахнет тиной.

Приходить к кому-то, кроме мужа, Нина не научилась (позже ей вообще сказали, что мало к кому живому можно приходить, только к самым важным для тебя), так что довольствовалась чем могла. Она потом заглянула к начальнику еще раз, проверила, удовлетворенно кивнула и больше его не навещала.

Зато навестила продавца фруктов и овощей в магазинчике недалеко от их с Лебедянским дома. Он стоял со своими лотками где и обычно, засматривался на редких посетительниц моложе шестидесяти. Он и на Нину в свое время засматривался. Пару раз, собирая персики — «сочные, красивые, бархат — как ты», — прижался к ней в своем тесном закутке так, что больше она у него ничего никогда не покупала. Ходила за фруктами и овощами дальше по улице, всю спину надорвала из-за этой твари — столько тащить.

Теперь, став призрачкой, она день за днем гладила груши, набитые картошкой лотки проходила ладонью насквозь, дышала на эти отвратительно наливные, отвратительно живые яблоки. И весь товар у мужика чернел, подтекал, размягчался. Покрывался пушистой плесенью. Скукоживался, старея за минуту на месяц. Покупатели брали в руки плоды и сразу же бросали, с омерзением искали, обо что вытереть пальцы. Неделя, и мужика погнали. Нина очищала свой город от мрази.

«Фальтер» публикует тексты о важном. Подписывайтесь на телеграм-канал, чтобы не пропустить.

Хотите поддержать редакцию? Прямо сейчас вы можете поучаствовать в сборе средств. Спасибо 🖤